Уникальность воспоминаний

Редкий и очень ценный случай свидетельства: от процедуры ареста в 1938 году – "меня привезли в черном фургоне в тюрьму", последующего содержания в самой расстрельной тюрьме – "женщины приходили с допросов избитые, плакали <...> когда следователь особого отдела зачитал мне готовое дело, в котором я обвинялась в шпионаже и контрреволюции, я, не читая, подписала его", этапирования из тюрьмы в лагерь – "в закрытой, набитой людьми машине нас повезли куда-то" и последующего освобождения, с инструктажем томского КГБ – "если что, пусть спрашивают нас".

Важность для расследования

Для расследования в этом свидетельстве важны детали.

Виды транспорта и типы автомобилей (здесь они есть), структура процедуры (как работают следователи и конвоиры в расстрельной тюрьме НКВД), фамилии сотрудников КГБ ("притворяющиеся милиционерами" и фальсифицирующие свидетельства о смертях в ЗАГСах, выдавая расстрелы 1937-1938 годов за смерть от туберкулеза в 1940х) и наоборот – партийный работники, притворяющиеся следователями КГБ...

Свидетельства о поведении сотрудников производившие аресты по адресам, то как они себя при этом вели, что говорили и делали.

И самое важное для нас – данные о том, что арестов студентов и сотрудников Томского мукомольно-элеваторного института (МЭК) – место работы КАРАГОДИНА Степана Ивановича – проводились с помощью директора Рабфака ИВАНОВА Гурия Ивановича, профиль которого мы сейчас из-за этого активно нарабатываем.

---

ДОКУМЕНТ

Воспоминания Александры Федоровны ХОМЕНКО и Лидии Федеровны ХОМЕНКО

Воспоминания записаны в феврале 1988 года в городе Томске, сотрудникам томского общественного объединения изучавшего историю политических репрессий в СССР.

На сайте "Расследование КАРАГОДИНА" – KARAGODIN.ORG воспоминания впервые опубликованы в марте 2019 года.

РАСШИФРОВКА

ХОМЕНКО Александра Федоровна:

Я родилась в 1918 году во Владивостоке. Мой отец Федор Филиппович работал на железной дороге КВЖД, был стрелочником, проводником на КВЖД. Из Владивостока, где наша семья жила с 1941 года, отец был переведен в г. Харбин (Китай) в 1920 году, и погиб при исполнении служебных обязаностей в морозную ночь 1923 года. Мать Фекла Леонтьевна была домохозяйкой. В Харбине мы учились в русской школе вместе с детьми живших там эмигрантов. Работники КВЖД имели как советские, так и китайские паспорта.

Моя старшая сестра Лидия Федоровна в 1930 году выехала из Харбина в Томск, поступила в медицинский институт и окончила его в 1937 году. Мы с мамой и отчимом ВОРОБЬЕВЫМ Петром Кузьмичом после продажи КВЖД в 1935 году вернулись на Родину и приехали в 1936 году в Томск, который Лидия Федоровна, хлопотавшая через консульство о наших визах, указала в качестве местожительства.

На пути из Харбина в Томск в 1936 году нас встречали на каждой станции с цветами, музыкой. В Харбине я закончила 8 классов, а в Томске пошла учиться на мукомольно-элеваторный рабфак, находившийся тогда на горе, в районе ул. Бакунина.

ХОМЕНКО Лидия Федоровна:

Я родилась в 1911 году в селе Митченки Черниговской области и в июле 1937 года, когда началась трагедия нашей семьи, устраивалась на работу после окончания ТМИ. Первым в нашей семье был арестован мой муж СОШНИКОВ Яков Васильевич, военнослужащий, начальник обозно-вещевого снабжения стрелкового полка (справка о реабилитации № 4Н-01 6805/56). По городу шла волна арестов. Забирали сослуживцев мужа – командира полка КАРПОВА Сергея и начальника штаба ШУМИЛОВА.

Ночью в нашу квартиру пришли двое и сказали: "Одевайтесь. Для выяснения вопроса". На улице загудела отъезжающая машина, а я так и не успела понять, что происходит. Между тем, когда Якова Васильевича СОШНИКОВА арестовали, у нас конфисковали все дефицитные привезенные вещи (одежду, часы "Павел Буре"), которые увязали в скатерть, бросили в грузовую машину и тут же увезли. В последствии без всяких хлопот с нашей стороны конфискацию сняли с 2 велосипедов (подростковый Шуры и велосипед отчима). К нам на квартиру пришел военный и зачитал бумагу о снятии конфискации с велосипедов, которе я затем продала в комиссионке.

Через какое-то время Якова Васильевича СОШНИКОВА привезли на телеге под охраной 4 вооруженных солдат (видимо, подчиненных Особому отделу) к нашему дому. Мы увидели Якова Васильевича и выскочили на улицу, подбежали другие люди. На телеге сидел военный без ремня и погон. Раздался голос одного из охранников: "Дайте ему ребенка". Дочь Рита подбежала и повисла у него на шее. Через 5 минут конвоир сказал: "Пора". Я помню эту картину смутно и порой сомневаюсь, присутствовала ли я тогда, но Рита запомнила все очень ясно.

Следующий арестовали отчима ВОРОБЬЕВА Петра Кузьмича, 1894 года рождения (?), работавшего столяром в Томском госуниверситете. Это произошло где-то в октябре-ноябре 1937 года.

Павел Кузьмич ВОРОБЬЕВ работал в прошлом машинистом, перенес контузию при аварии на железной дороге, получал пенсию. После ареста мы безуспешно пытались узнать хоть какие-то сведения о его судье но единственное, что нам удалось сделать, – передать ему передачу: продукты, белье, полотенце, мыло и атласное ватное одеяло.

Мать, неграмотная, тихая, скромная женщина, бала в страхе, молчала и плакала.

Между тем я осталась без работы. Заведующий горздравотделом, к которому я пришла на прием, заявил, что рабочих мест нет, а я – жена врага народа. Вся наша семья жила тогда в кирпичном доме в центре Томска, перед котором выстроен фирменный хлебный магазин. После ареста мужа к нам пришел начальник авиаслужбы Томского гарнизона МАКАРСКИЙ, в черной форме, с погонами, и сказал: "Нам нужна ваша квартира;  Взамен мы дадим вам 2-комнатную квартиру на пер. Комсомольском. Вы ни за что даже не возьметесь – мы вас перевезем."

Наши жилищные условия ухудшались, но противоречить я боялась: у меня была двухлетняя дочь, мать и сестра. Когда мы переехали на пер. Комсомольский, я отдала одну из двух наших комнат Лизе ДАНИЛОВОЙ, выброшенной на уличу, муж которой офицер Николай ДАНИЛОВ также был взят.

Рядом с нынешнем корпусом ТИАСУРа находилось здание Томского НКВД, куда я ходила, чтобы послать передачу мужу. Окошко на первом этаже вечно было закрыто, помещение путо, потому что практически все люди получали отказ в передаче и тут же уходили. Зимой, приблизительно в январе 1938 года, после многочисленных отказов в передачах, мне дали свидание с мужем.

За столом сидел начальник Особого отдела части ЕГОРОВ и кто-то еще.

Я села напротив мужа, нас разделял стол, и наши ноги соприкасались. Улучив момент, Яков Васильевич всунул мне в бот написанную карандашом записку на титульном листе из книга ГОРЬКОГО, примерно такого содержания: "Прости меня, я ни в чем не виновен и перед тобой, ни перед государством, ни перед партией. Всю вину я взял на себя ради вас.". Яков Васильевич был членом ВКП(б).

Когда я училась в ТМИ, мы были дружны с Валей ЧИСТЯКОВОЙ, женой начальника  гарнизона и командира Томской дивизии Владимира Михайловича ЧИСТЯКОВА. Благодаря этому доброму знакомству, меня лично знал и Владимир Михайлович ЧИСТЯКОВ, и присутствовавший на свидании ЕГОРОВ.

Свидание продлилось примерно полчаса. Все это время ЕГРОВ молчал.

Вскоре пронесся слух, что его тоже арестовали.

Выглядел муж плохо – под ногтями чернота, худой, заросший.

Больше известий о нем не было.

Накануне получения справки о реабилитации меня вызвал сотрудник КГБ ЧЕРВЯКОВ и кто-то еще, и спрашивал о маме и муже.

ХОМЕНКО Александра Федоровна:

Затем был арестован мой муж Александр Николаевич ШМЫКОВ, 1910 года рождения, старший лейтенант стрелкового полка. Он был однополчанином Я.В. СОШНИКОВА, находился накануне присвоения капитанского звания. Со дня регистрации мы с ним прожили только полгода в его комнатке в районе Северного городка. Свадьбы у нас не было – собирались только семьей. Замуж я вышла рано: мне было двадцать лет.

Во время нашей совместной жизни муж неоднократно говорил мне: "Мне не доверяют секретных работ. Забрали ключи от сейфа, документацию."

Я каждый день об этом спрашивала и слышала в ответ: "Все тоже самое. и разговаривают не так, как раньше."

За три дня до ареста Лена сказал: "Предлагают развестись с женой, потому что она с КВЖД, и ее родственники – враги народа. Я ответил, что не для того женился, чтобы разводиться".

Спустя А.А. ШМЫКОВ ушел на службу и более домой не возвращался. Его дальнейшая судьба неизвестна.

Не дожидаясь ничего, я покинула комнату в Северном городке, где была прописана, и стала жить с сестрой и мамой в квартире на переулке Комсомольском, откуда меня и арестовали в июне 1938 года.

Арест

Меня привезли в черном фургоне в Томскую тюрьму на улице Пушкина.

Содержание в камере тюрьмы

В камере среднего размера находилось человек двадцать. Все помещались на нарах в два яруса. Никого из этих женщин я персонально не помню. Помню только, что все они обвинялись по статье 58, я была среди них самая молодая.

Женщины приходили с допросов избитые, плакали, расспрашивали друг друга.

В основном это была интеллигенция.

Передач не было.

В определенное время надзиратель открывал железный засов, подвозил что-то вроде флаги, черпаком разливал баланду в миски, раздавал эти миски и хлеб, потом собирал посуду.

Допрос в тюрьме

Мой первый допрос оказался и последним. Я видела, в каком состоянии люди приходили с допросов, слышала как они проходили мимо по коридору и стонали, и когда следователь Особого отдела зачитал мне готовое дело, в котором я обвинялась в шпионаже и контрреволюции, я, не читая, подписала его.

Ту же пришел конвоир и вел меня в камеру.

Обвинения представляли из себя нагромождение вздора, и я их не запомнила. Забылась и фамилия следователя, которого я видела только один раз.

Жизнь в тюрьме

Однажды дежурный конвоир выкликнул меня и бросил в камеру серое мамино платье. Никаких передач мне не было разрешено, и я поняла, что мама тоже попала в тюрьму.

Через 1 - 2 месяца (точно теперь не помню) меня заочно судила тройки и приговорила к 8 годам лагерей.

ХОМЕНКО Лидия Федоровна:

Моя мать Фекла Леонтьевна была арестована летом 1938 года. В нашу квартиру зашел один человек в военной форме, спросил маму и стал заглядывать в ящики и тумбочки.

Затем он увел Феклу Леонтьевну "для выяснения вопроса", верив, что она вернется домой через 2 часа. Мама ничего с собой не взяла, и больше я ее не видела.

Мама, тихий, скромный, неграмотный человек, домоседка, исчезла навсегда.

Атмосфера вокруг была ужасной.

Вспоминаются наши соседи – глубокие старики, жившие в нищите. Он работал сторожем в Военторге, был арестован в 1937 году. В памяти запечатлелось, как его жена стояла у порога вся в слезах и дрожала после увода мужа.

После ареста мамы я стала ходить на работу с чемоданом, а свою четырехлетнюю дочь Риту завещала коллеге-врагу Саре Иосифовне ГРЕШЕВИЧ, которая вызвалась взять ее в свою семью, если меня арестуют.

Сара Иосифовна жила вдвоем с сыном.

В последствии они уехали из Томска, и я узнала, что ее уже нет в живых.

ХОМЕНКО Александра Федоровна:

Наконец, конвоир приказа мне собираться, и в закрытой, набитой людьми машине нас повезли куда-то, ничего не говоря.

Лагерная жизнь

Далее ехали по железной дороге до станции Верхотурье Свердловской области, близ которой и находился лагерь, в котором я провела 9 лет.

Первым, что я увидела в конце своего тяжелого пути, были высокий забор, колючая проволока, огромные "царские" ворота, в которые нас пропустили.

В концлагере были большие бараки с двухэтажными нарами. Меня поселили в одном из них.

Я определилась.

Барак отапливался времянкой. Выдали бушлаты и стеженые бахили с лаптями поверх.

В лагере столовая, прачечная, баня, мастерская, в которой плели лапти и шили бахилы.

Первым делом нас повели в баню, выдали какую-то одежду и вернули в барак. Потом конвоир погнал в столовую.

Так началась моя лагерная жизнь.

Помимо вышеперечисленных подсобных служб в лагере был также медпункт. Но основной работой был лесоповал. Я попала на общие работы: рубила сучья, перепиливала бревна, валила деревья.

Однажды комендант зачитал разнарядку, и я услышала, что перевожусь с общих в столовую.

Поставили меня на раздачу, и я разливала баланду с затирухой по черпаку каждому.

Мужчины приходили с лесоповала голодные и умоляли: "Дай добавки". Я, бывало, оглянусь, когда близко никого нет, и кому-нибудь плесну.

Потом меня заметили и больше в столовую не посылали.

Я опять оказалась на лесоповале. На моих глазах падали в изнеможении, их доводили до ворот лагеря и бросали, не заботясь о том, что будет дальше.

Заключенные повально заболевали куриной лепотой и шли с столовую гуськом, держать один за другого, ведомые кем-то зрячим. Куриной слепотой была поражена примерно половина всех заключенных.

Длительность рабочего дня нам не была известна – работали от зари до зари.

Во время своих болезней я оставалась в зоне в конторе, что-то писала там, училась считать (чет леса), сколько напилили, раскряжевали.

Комендант ГУЩИ, высокий, худощавый, без руки, в возрасте лет 35, был настоящем зверем. Он обычно зайдя в барак, говорил: "Собирайтесь!" и не слушал никаких жалоб. На работу он выводил, применяя силу, иногда сулил легкую работу. А "легкая" работа – распилка бревен. Те, кто болел куриной слепотой, оставались все же в бараке. Лечили их амбулаторно.

Помню, как у меня был флюс, которые не проходил пол года. Стоматолога в лагере, конечно, не было, мне "прописали тепло", и все эти пол года я носила на щеке повязку. На нервной почве я в течении года испытывала зуд, и тело было в коростах, которые мне смазывали чем-то, а зуд не прекращался, и коросты все равно часались. Больницы не было, и больные умирали в бараке – на это перестали обращать внимание.

Раз в месяц ГУЩИН выкликал людей к воротам: "Собирайтесь с вещами!". Куда их увозили – я не знаю.

Спала я на нарах на том, что носила, одежду клала в мешок. Из тряпок я сделала подушку, а накрывалась бушлатом.

Через каждые день-два привозили новых и новых людей. Все время шла перетасовка огромных людских масс.

В лагере были и уголовные, и политические.

Урок в моем возрасте было полно, а политическим было 28-30 лет и старше.

Урки жили в отдельном бараке, а если там не помещались, то жили и в нашем. Это накладывало большое нервное напряжение на нас, потому что уголовницы крали.

После войны заключенные стали получать посылки, и имели место грабежи политических заключенных уголовными.

Ко мне очень хорошо относилась работавшая в конторе женщина по имени Клавдия Профирьевна, фамилии не помню и за точность имени, к сожалению, не ручаюсь; в прошлом член партии. Она была освобождена раньше меня и уехала в Иркутск в сестре.

А вообще, следует сказать, взаимовыручки среди заключенных не было – каждый был сам по себе.

В лагере я встретилась с Юлей Семеновной ЗИМЕЛЬ (по мужу ЛИХАЧЕВОЙ), учившейся в ТГУ. Спустя 50 лет я получила от нее письмо. С помощью знакомых Юлия Семеновна разыскала меня. Я узнала, что она много раз интересовалась моей судьбой через общих знакомых. Сейчас Юлия Семеновна живет в Москве и находится на пенсии.

ХОМЕНКО Лидия Федоровна:

Все мои близкие к лету 1938 года были взяты, а я осталась без работы с ребенком на руках. Выручил главный врач тубдиспансера Василий Павлович ЩЕРБАКОВ, пригласивший меня к себе работать.

С тех пор я 40 лет проработала в тубдиспансере; у меня одна отметка в трудовой книжке, ныне нахожусь на пенсии.

ХОМЕНКО Александра Федоровна:

Пришел срок моего освобождения, я собрала вещи и стала ждать, когда обо мне вспомнят. В этом ожидании прошел год, прибавившийся к моему восьмилетнему сроку. Наконец, в сентябре 1947 года меня привезли отбывать ссылку в Салехард. Когда я прибыла туда, то меня сразу вызвали в комендатуру и велели ежемесячно отчитываться.

Я устроилась в Салехерде счетоводом-калькулятором в столовую где проработала до декабря 1948 года (1 год 3 месяца). В декабре 1948 года мене переменили место ссылки и перевезли на станцию Смирново Советского района Северо-Казахстанской области. Мое существование в Салехарде было одиноким и беспросветным. На работе я старалась, и относились ко мне неплохо.

ХОМЕНКО Лидия Федоровна:

Однажды я получила от Шуры отчаянное письмо, главный смысл которого был: "Приезжай! Если не приедешь, кинусь в Обскую губу". Я выбралась к ней, и так мы впервые за много лет повидались.

ХОМЕНКО Александра Федоровна:

В Северном Казахстане я устроилась счетоводом в сельпо, проработала там с 1948 года по сентябрь 1952 года. С сентября 1952 года по сентябрь 1954 года, я работала бухгалтером райсанэпидемстанции. А потом меня вызвали в комендатуру и сказали: "Можете уезжать".

Заведующая санэпидемстанцией Мария Андреевна КОРКИНА попала в Смирново по распределению. Муж ее был преподавателем, и они всегда приглашали меня в гости на праздники. Мария Андреевна была милой, приветливой женщиной. Из ссыльных я была в добрых отношениях с москвичкой Евгенией Давыдовной ШЕР и ленинградкой Надеждой Владимировной КИРИЛЛОВОЙ, высланными административно за мужей. Е.Д. ШЕР купила глинобитный домик, а Н.В. КИРИЛЛОВА жила на квартире. Мы ходили в гости к Е.Д. ШЕР, жившей с сыном-школьником, которые закончил в Казахстане 10 классов, поступил в Москве в Технологический институт, закончил его, получил квартиру после чего мать уехала к сыну. Н.В. КИРИЛЛОВА также вернулась в Ленинград к двум дочерям. В октябре 1954 года, и я, наконец, приехала в Томск.

Я поселилась у сестры Лидии Федоровны ХОМЕНКО и устроилась старшим бухгалтером в Управление культуры, потом получила комнату гостиничного типа в доме для артистов филармонии. В 1960 году я закончила бухгалтерскую школу, перешла из управления культуры в ТПИ, а через год перевелась в СФТИ, где работала 22 года и с должности заместитель главного бухгалтера в феврале 1986 года вышла на пенсию.

У меня есть масса благодарностей, я получала много денежных премий, моя фотография была на Доске почета, мне присвоено звание "Ветеран труда", но в мой трудовой стаж не вошли ни лагерь, ни ссылка.

Инструктаж КГБ

Помню когда приехала в Томск, меня вызвали в КГБ и проинструктировали: "Будете поступать на работу, пишите – с 1937 года до 1954 года не работала". Если что, пусть спрашивают нас.

Правда, в спецчасть СФТИ, когда была рабочая необходимость, меня пускали.

ХОМЕНКО Лидия Федоровна:

Вербовка КГБ

В начале 1950-х годов я была вызвана в милицию, в здание, где сейчас расположен психоневрологический диспансер.

Разговаривал со мной некто ГРЕХОВ ^{[кадровый сотрудник следственного отдела УКГБ при СМ СССР по Томской области – прим. KARAGODIN.ORG]}: "У вас сестра арестована? Мать? Муж? Нам нужно, чтобы вы на нас работали.".

НКВД в то время находился в помещении нынешнего онкодиспансера на проспекте Коммунистическом.

После первой встречи с ГРЕХОВЫМ меня принялись вызывать туда повестками в 12 часов ночи (!). Я вынуждена была ходить туда, и меня продолжали склонять к "сотрудничеству", взамен обещая освободить сестру Шуру.

Я противилась, как могла, а после освобождения сестры сказала им: "Мне конец один! Я брошусь в Томь". И услышала в ответ: "Распишитесь, что Вы с нами не согласны работать". И я поставила свою подпись.

Признание работы на НКВД

Однажды, встретившись со мной у кого-то в гостях, мой давний знакомый Гурий Иванович ИВАНОВ, бывший директор мукомольно-элеваторного рабфака, где училась сестра Александра, сознался в разговоре со мной, что все аресты в моей семье – его работа.

Потом он переехал в Москву, на собственной автомашине попал в катастрофу и погиб.

Сейчас я на пенсии, имею звание "Заслуженный врач РСФСР", живу с дочерью и внуком.

ХОМЕНКО Александра Федоровна:

После возвращения из ссылки я 10 лет боялась разговаривать с людьми, и поэтому ни о какой новой семье не могло быть и речи. Жизнь посвятила внуку и правнуку.

---

Приложение

• Работа "Расследования КАРАГОДИНА" с текстом воспоминаний Александры Федоровны ХОМЕНКО и Лидии Федоровны ХОМЕНКО об арестах 1937-1938 годов в Томске.